Часть 6
Филиография
Так я оставалась в изгнании и обрела свой остров свою судьбу.
Остров, где моему пламени нашлась вечная работа: стращать, пронизывать, предупреждать.
Я появилась на карте континентов под номером 2611.
Но на островах и в атоллах, вне континентальных карт он зовется до сих пор кошкой.
Мои сестры - океаниды. Их острова тоже где-то тут. Наша жизнь это целый атолл. Цепочка несвязанных географических координат, куда любят совать нос отважные мореплаватели, и куда их никогда никто не звал. Мы музей и заповедник, мы кунсткамера дикой вселенной, что еще не получила окончательного имени. Мы точки бифуркации, которые закончились тупиками. Мы раны, уставшие от алчущих перстов, мы словно престарелые проститутки живем дородовыми воспоминаниями.
Мы древнейший и вымирающий вид дикости.
Не подходите, это может быть заразнее испанки.
Умоляю, ведь ваши не привыкшие к грубости и злости очищенные эфиром привычек и этических абразивов души могут расползтись от моих кислотных прикосновений, начать кровоточить в кольце моих клыков, покроются струпьями и язвами от моих радиоактивных поцелуев.
Рядом с координатами моего острова есть надпись прогулки только с сопровождающими.
Наши острова очень похожи на психушку, где держат душевнобольных родственников. Их там кормят таблетками и лечат электричеством, а раз в месяц дети, мужья, внуки приходят к нам осмелевшей кучкой, чтобы справиться о здоровье и покачать головой:
- А вы уверены, что медикаментозно это не лечится? С ней, правда, ведь, в остальном все в порядке?
Мы и действительно больны душой.
Я вот, например, болею твоей душой.
Эй, создатель, ты же знаешь, как я мечтаю купить ее душу? Не хочешь инкриминировать мне заговор с дьяволом?
Заговор с самой собой, чтобы заполучить преступным обменом еще одну жертву?
У каждой из нас по правилам есть человек, который охраняет морские границы континента, так чтобы выбраться с острова было невозможно. Но вход на остров им не охраняется.
Входы запечатаны мною абсолютной свободой, и войти, не подчиняясь закону острова невозможно. Как мне невозможно было бы выцарапаться из собственной шкуры или вдруг перестать излучать нестерпимый подкожный жар, когда я вспоминаю о тебе.
Но остается еще сторож, работа которого соблюдать правила. Его челн всегда на грани горизонта и всегда полон людьми. Я думаю, когда он приведет очередных интересующихся, и каждый раз надеюсь, что там будешь и ты. Я надеюсь, что хотя бы в утлых суденышках его правил и приличий ты когда-нибудь покажешься ради скуки развлечь себя моими заурядными пристанями.
Я увижу твою фигуру и снова обрету дар говорить и помнить. Но его баржа не приближается так близко, чтобы мой голос стал бы слышен, или лицо обрело реальные черты. Я не знаю, приезжала ли ты ко мне хоть раз. Я не помню.
Моего сутенера зовут Минос. Он как всегда бурно жестикулирует, рассказывая обо мне и моем острове, продает сувениры, открытки. Существует целая индустрия, которая зарабатывает на островах. Существуют искусственные острова подделки с отелями и окультуренные туристические острова. Существует заранее оговоренный прайс-листом целый перечень искушений, которым можно подвергнуться, ступив на мою землю.
Они пристают опять. Каменистый берег тычется в брюхо баржи в сговоре с волнами, пытаясь вернуть его обратно. Но заинтересованные зрачки фотоаппаратов, крепкие подошвы ботинок, поп корн, сигареты в зубах, жвачка и шариковый дезодорант переступают линию прилива и выходят на пляж.
Это публичные деятели, жулики и магнаты. Их уставшие жены, старые девы-сестры, ополоумевшие от адреналина дочери-подростки стайками медленно фланируют мимо моей жалкой тени, что пытается спрятаться у подножия скалы памяти. Они находят меня по устойчивому стуку зубов и горящим глазам.
Каждый что-то пишет, каждый составляет мнение, у каждого индивидуальный подход. Меня описывают, фотографируют, составляют очередные профессиональные мнения.
Они оповещают меня. Они дарят мне золотое руно, одев на плечи, которое я могу показаться им агнцем божьим. Им я укрываюсь в лунные ночи, когда не могу согреться собственным гневом. Им я укрываюсь, когда начинаю сомневаться в том, что ты знаешь, где меня искать.
Щелкают фотоаппараты, шаркают ботинки и люди уходят на баржу, возвращаясь на континент. Минос долго машет в мою сторону рукой, но я не смотрю в его сторону. Я ложусь на скалу, разбрасываю руки в стороны и опять обращаюсь в пламя, одежда горит на мне, а слезы катятся подобно маленьким соленым волнам и тонут в ушных раковинах.
- Вы видели? скалится в очередной раз Минос. Вот, что сделает с вами порочная любовь. Традиция вот сила, обычай вот радость, предсказуемость вот счастье.
Я харкаю кровью, собирая с пляжной полосы разбросанный туристами мусор: может быть, ты мне написала записку на каком-нибудь клочке счета? В руке у меня оказывается сотовый телефон. Он звенит. Пальцы не слушаются, но я все же нажимаю на нужную кнопку:
- Найди себе ёбыря! - кричит истеричный голос на том конце.
Я закрываю глаза. Теперь я знаю, что это не твой телефон. Вечером холодное море пахнет молоком, а песок скрипит под башмаками. Я добавляю в молоко сахарный песок и пытаюсь принять это перед сном.
Я опять медленно засыпаю, обнимая большой валун. Кто сказал, что это поможет пережить потерю близкого? Кто сказал, что потеря переживается не больше года? Кто сказал вообще, что я тебя потеряла?
Сегодня утром, я решила следить за водой. Я, не смея ступить в ее ажурные объятья, в ее холод, пристально наблюдала восход в ее изменчивых гладях. Не то чтобы, я боялась воды или не любила ее. Я боялась покинуть остров, потому что ты уже точно должна была знать, где я тебя жду. Я так боялась разминуться с тобой, я так боялась встретить тебя внезапно и не узнать.
Мой малый остров: камни и чайки, сегодня штурмовали ветра и солнечные блики. Моя нетерпимость не прорывалась больше, и грозы не было уже очень давно. Минос ждал со дня на день моей новой депрессии, когда мое нёбо, вновь заволочет горьковатыми серо-свинцовыми тучами и в дыхании отчетливо проступит гроза. Его баржа была чиста, и кроме самого Миноса там никого не было. Он ждал бури, ссылаясь на яркий женский журнал, что ему принесли с континента. Я не отпиралась, в конце концов, весь наш организм очень индивидуален, может быть, и впрямь у меня истерику заменяла гроза.
Я, как и прежде сидела на своем месте, на скале памяти, подстелив под спину золотое руно жалости. Я следила за водой. Вода готовилась к шторму.
Я наблюдала, как наливается металлом прозрачное небо, как тяжелеет вода, как в воздухе появляются все более бешеные вихри. И раз за разом огонь моей жажды, еще не пролившись дождем, облизывал кинжальными своими языками небосвод.
Тишина била по ушам наотмашь мягкими ладонями.
Ты вышла, как и прежде из воды. Я живу на острове, он, стало быть, окружен водой.
Ты появилась из воды, как тысячелетия до тебя оттуда вышла жизнь. Ты была, как и до того очень прозрачная, очень медлительная, очень отрешенная. Ты вышла из штормового моря у северного берега и небрежно села, на скальную отмель, опустив ноги в волны. Они сшибались лбами, пытаясь добиться твоей ласки, словно преданные овчары, они лизали тебе руки и стопы, не надеясь на взаимность. Ты пришла, между прочим, не говоря ни о причинах своего прихода, ни о его времени. Ты пришла и осталась наблюдать за грозой.
Мы не видели друг друга.
Я была поглощена только прозрачной, пузырящейся, обжигающей водой под собой, рассматривала собственное меняющееся огненное отражение. И мое дыхание полное острого грозового запаха развевало песок на берегу, трепало несчастный дрок. К тому времени я пылала сполохами, я не видела тебя - только красное пламя наполняло меня. Я вновь на краткий миг, стала снова жаждой.
Сейчас, я знаю, ты, наверное, про себя улыбалась, когда наблюдала за мной с водной границы.
Плакала гроза, облизывая томное пропитанное влагой и жизнью тело, нежащееся в прибое. Ты то вставала в волнах, то опадала вместе с ними, и оставалась лениво лежать на песке, играя мутными холодными каплями на радужной коже.
Вода сочилась по тебе, и из тебя. Ты словно сама становилась водой, что отграничивала мой остров, от всех остальных. Я все так же не видела тебя, превратившись в огненную пылающую сеть, опутавшую небо, не способную оторваться от маленького каменистого островка в гремящем прибое.
Ты первой дотронулась до меня. Прижалась боком, к ощеренным моим ребрам, закрыв глаза, словно это не я, а огромный холодный валун, к которому можно так невинно прижаться, потупив глаза.
Я все еще не видела тебя, но слепая жажда стала петь в моих жилах, заставляя ощупью шарить по сторонам.
Я ощутила глубоководное удушье в висках, ощутила такое знакомое движение воздуха вокруг меня и слабое отвлеченно-пустячное прикосновение к щеке.
Ты прикрыла глаза и стала чертить на земле линии нашего внешнего разговора. Концентрические круги сходились и расходились, переплетались, превращались в сложные спирали и стирались увядшим в одно мгновение ветром:
- Ты такая старомодная и никогда не стреляешь.
Я закрыла глаза и отпустила сладкую мускусную водяную змею с ладони.
2/25/2008 7:03:19 AM